eugene_df (eugene_df) wrote,
eugene_df
eugene_df

Нери - про зобачко. Ник - ты хотел сторожевую? :-)

Оригинал взят у manniyachka в Нери

Её янтарные, трагические, углами книзу глаза на фотографиях казались бездонно-синими. И – знающими наперёд свою печальную и мистически-красивую судьбу.

Смерть матери, ранняя страсть к свободе, любовь, нежеланное материнство. Эмиграция, одиночество, новая любовь, обострённая страсть к свободе… Приступы неизлечимой болезни. Заповедник. И – высокая, густая, надёжная ель, изумрудная хвоя которой на фотографиях отчего-то казалась синей…

 Она была необыкновенной собакой.

Она появилась после долгих лет ожидания. Мне уже пять! – уже семь!! – уже одиннадцать!!! До отлетания обложек зачитаны книги; выбрано имя; испробованы все возможные способы убедить маму в том, что я уже взрослая, и могу, и готова, и собаку мне можно доверить!..

И вот наконец, замечательным летним утром, на даче – я вдруг понимаю, что и как надо делать.

Помочь могут только самые таинственные, какие-нибудь самые высшие силы! И я пишу на обрывке желтоватой бумаги крупные, простые и убедительные слова, сворачиваю бумагу в трубочку, прячу её в пузырёк из-под бабушкиного валидола, запечатываю пластилином. И – закапываю в самом надёжном и недоступном уголке нашего участка, под разросшимися кустами красной и чёрной смородины.

И – внимание! – я выбираюсь из-под кустов на дорожку и вижу идущую навстречу маму, которая в это время вообще-то должна быть ещё в Москве. Она улыбается, зовёт меня к себе и осторожно приоткрывает сумку. И я понимаю, что оперативность действий таинственных сил превосходит все ожидания…

Нэри была самым очаровательным лопоухим, толстолапым и голопузым щенком. Ей только исполнился месяц. Порода – московская сторожевая. Благородно приглушённая, серебрящаяся рыжина роскошной волнистой шерсти, белые отметины классически безупречного рисунка. Несомненная огромность – и изящество этой огромности. И – вот эти, с первого дня, трагические глаза…

В первый же день своего появления Нэри совершила свой первый невероятный поступок. Счастливая, я не спускала её с рук; поводка и ошейника пока не было, и я не решалась пустить её побегать даже у нас на участке – мало ли что… Зато мы отправились с ней гулять по всем моим самым любимым местам. Мне столько всего хотелось ей показать – ведь до сих пор Нэри видела только отгороженный угол московской кухни!..

Мы ушли далеко, к пруду; и вот – на противоположном берегу с треском и рёвом проносятся два мотоцикла, Нэри взвизгивает от ужаса, мгновенно вырывается из моих рук и бросается в лес. Я бегу, кричу, зову – да ведь малышка ещё и имени своего не знает как следует! Её нет нигде; она рванулась в противоположную от дач сторону… Бегом возвращаюсь домой, за помощью. И первое, что я – сквозь слёзы – вижу, добежав до участка – спокойно сидящую перед калиткой, ждущую меня Нэри.

Как она нашла дорогу домой – эту дорогу, по которой ещё ни разу не ступали её лапки?! Как эта месячная малышка смогла вернуться сюда – ведь ещё несколько часов назад наш дом не был её домом!.. И к пруду мы с ней шли – другой дорогой! Значит, она нашла путь домой по моим старым следам…

…А ночью она рыдала. Я готовилась к этому: уютное гнёздышко, грелка и мохнатая дедушкина шапка – жалкое подобие родного пушистого тепла навеки потерянной мамы… Нэри была безутешна. Объятия, ласковые слова не помогали. Казалось, она знала: её мама сейчас умирает…

Утром нам позвонила прежняя хозяйка Нэри. Со слезами сообщила, что у её собаки внезапно обнаружилось что-то – опухоль? воспаление? – и спасти её не удалось. И просила – вернуть ей Нэри. Предлагала двойную цену. Нэри – обнимала руку толстыми лапками, подставляла горячее голое пузико. И смотрела глубоким, печальным, совсем не щенячьим взглядом.

Не бойся!.. Конечно, ты теперь наша! Мы не расстанемся с тобой – никогда…

А ведь один день, всего день промедления – и её у нас никогда бы и не было! Её мама умерла бы на её глазах – и она бы там, вместо неё, осталась… А моя мама буквально на следующий день узнала, что у неё скоро будет ребёнок – и конечно же, не взяла бы никакую собаку, если бы узнала об этом на день раньше!

Судьба?..

Осенью Нэри сильно болела. Энтерит. Несколько дней между жизнью и смертью. И – выстояла. Два врача отказались – но мы отстояли, смогли спасти её с третьим. Он же лечил потом и порезы – под разноцветной осенней листвой в московских дворах прекрасно себя чувствуют и разноцветные стёкла…

Нэри росла, взрослела. Никаких особых щенячьих издержек, вроде погрызенной обуви, не было. Зато – были настоящие наводнения! Любой всплеск эмоций – например, при возвращении кого-то из нас домой – завершался безбрежным разливом. На весь первый год атрибутами нашего коридора стали ведро и тряпка…

Нас Нэри любила пылко. Вообще же и к людям, и к собакам относилась весьма избирательно. Люди на улице не волновали её совершенно. Гостей встречала спокойно, некоторых – дружелюбно. Партнёров моего отчима по бизнесу рассматривала критически. Двоих – неизменно встречала рычанием. Впоследствии в делах они проявили себя не лучшим образом…

Когда родился мой брат, Нэри тяжело ревновала. Отворачивалась, видя кого-то из нас с ним на руках. Брезгливо обходила стороной его пелёнки.

Через год она преодолеет в себе это чувство. И будет разрешать маленькому Саше залезать на неё верхом…

Что же касается других собак – снисходила далеко не ко всем. С юного возраста предпочитала общество галантных (преимущественно темношёрстных) мужчин. С девочками играть не любила. Потом эта нелюбовь перерастёт в агрессию.

Дрессировать Нэри я честно пыталась. Чаще всего она слушалась – вернее… Принимала решение, что на этот раз можно и согласиться. В случае же несогласия была бескомпромиссна. А когда я попыталась – ей был уже почти год, она стала огромной и сильной – и я попыталась дрессировать её по-настоящему, с инструктором, на площадке… Нэри выразила своё отношение к этому самым недвусмысленным образом.

Площадка была в двух шагах от Садового кольца, там, где оно – мостом – переливается через Москву-реку. И вот мы в очередной раз идём на площадку – и Нэри вырывается из ошейника и перебегает на другую сторону кольца. В самом основании моста; шесть полос в одну сторону, шесть – в другую. На четвёртой полосе её сбивает грузовик. Несколько минут она неподвижно лежит на асфальте; её объезжают, движение плотное, к ней не пробраться никак. Потом она вдруг поднимается, и продолжает свой прерванный – сквозь потоки машин – путь – в другую сторону.

Добирается до тротуара, садится и смотрит оттуда на меня. Движение приостанавливается – видно, где-то пришёл в действие светофор – и я зову Нэри к себе, поворачиваясь в сторону дома. И она, на трёх лапах, спокойно перебегает обратно, ко мне, разрешает надеть на себя ошейник – и, с высоко поднятой головой – навсегда покидает площадку…

Гипс она сгрызала четыре раза. Но лапа всё-таки срослась, и скоро Нэри уже не хромала. Настоящие же последствия столкновения с грузовиком проявятся позже. По предположениям врачей, травма спинного и головного мозга могла стать причиной эпилепсии. Приступы начнутся через несколько лет.

А пока – Нэри росла красивой, независимой, гордой. Пользовалась огромной популярностью у ухажёров – и, соответственно, ненавистью соперниц. С одной из них, молодой и злобной немецкой овчаркой, Нэри сцепилась насмерть. Окровавленную овчарку хозяин уносил на руках. Претензий не предъявлял – та напала первой. К тому же – он был совершенно обескуражен исходом этой короткой битвы…

Нэри шла домой победно и невозмутимо. И только через несколько дней мы обнаружили на её шее, под длинной густейшей шерстью, глубокий прокус.

…И на этот раз нам удалось её вылечить.

А потом появился ОН.

Самый опасный – т.е. самый благоприятный для возникновения щенков – период, казалось, уже миновал, и во время одной из вечерних прогулок я на секунду утратила бдительность… И Нэри лёгким, привычным жестом выворачивается из ошейника и стрелой летит в темноту.

Как она узнала, что он уже ждёт её?!

Минутой раньше он тоже вырвался от своего хозяина и со всех ног бросился ей навстречу – туда, на не застроенный ещё очередным бизнес-центром, заросший высокой травой пустырь у самой Москвы-реки.

Когда мы, с двух разных сторон – «Нэри!..» - «Радомес!..» - прибежали на этот пустырь, всё уже произошло. Луна торжественно освещала скульптурно застывшие тени. Что ж – теперь у хозяев было достаточно времени, чтобы познакомиться, обменяться телефонами, договориться – что сбылось! – об «алиментном щенке»…

У Нэри был очень хороший вкус. Радомес оказался великолепным ризеншнауцером, победителем многих выставок, с потрясающей родословной и блестящими перспективами… Его хозяин строил большие планы – но их все одним движением пушистого хвоста разрушила неотразимая Нэри.

Конечно, поначалу владелец Радомеса не придал случившемуся большого значения – ну, с кем не бывает!..  Но Радомес думал иначе. Потенциальные, однопородные с ним невесты перестали его интересовать. Как отрезало. Любовью всей его жизни стала Нэри и только Нэри…

Они встречались на этом пустыре каждый вечер. Он весь устремлялся к ней. Он опускал глаза. Он весь, от бровей до кончика вздрагивающего, коротко купированного хвоста, говорил ей о своём восхищении и о своей любви.

Они встречались – и, касаясь плечом плеча, садились в вечернюю теплую траву. Рядом. Вместе. Он ложился у её ног и опускал свою горячую, чёрную, косматую морду на её белоснежную лапку. Она склоняла голову на его плечо…

Будут ли у неё щенки – долгое время было невозможно понять. Её статная фигура нисколько не изменилась, интереса к обустройству гнезда не было никакого… Что и понятно – интересовал её теперь один Радомес. Как настоящая женщина, она не показывала открыто своего нетерпения, с достоинством дожидалась вечерней прогулки. Гордо ступая, шла; и даже могла заполнить минуты ожидания обществом разномастных, маленьких и больших, поклонников… Которые бесследно, кто куда, исчезнут – как только появится Он.

…А щенки, разумеется, были. За две недели это было уже несомненно – и я готовилась. Роды длились всю ночь. И именно в эту ночь в нашем доме сломался лифт. Нэри чуть ли не после каждого щенка просилась на воздух. С седьмого этажа – и на седьмой этаж…

Пять раз, шесть, семь, восемь… Девять, десять, одиннадцать. Нэри устала рожать. Одиннадцатого щенка – уже под утро! – мы не сразу заметили. Холодное мокрое тельце, неразорванные оболочки… Согреть его, вернуть ему дыхание не получалось. Нэри отказывалась его даже понюхать. Пришлось положить бедняжку в мешок с мокрыми газетами, марлей и всем остальным, оставшимся после родов… Что ж! Десять комочков сладко посапывают, прижавшись друг к дружке в большой коробке; Нэри отдыхает и, по-видимому, чувствует себя хорошо… Я отправляюсь в очередной раз вниз – выносить мусор. Между шестым и пятым этажом мешок разрывается, содержимое рассыпается по лестнице – и в тишине раздаётся негромкий писк.

Итак – у нас всё же одиннадцать щенков! И этот, последний, оказался лучшим – большим и красивым, больше похожим на маму. Остальные тоже прекрасные – здоровые, милые и смешные. Только куда же теперь их всех нам девать?..

В то время почти у всех «собачников» Таганки было по две, а то и по три собаки – как правило, одна породистая и остальные простые. Этому способствовал героизм одной женщины, ветеринара и стоматолога, которая каждое воскресенье ездила на закрывающийся Птичий рынок (тогда еще находящийся недалеко от нас, почти в центре Москвы). Она приезжала – и осматривала все оставшиеся на самом рынке и на ближайшей к нему территории коробки, мешки, пакеты… И – находила там оставленных, брошенных, непроданных котят и щенят, и брала их к себе, осматривала, если нужно – лечила… И за неделю всех пристраивала «в добрые руки»!

Хозяину Радомеса полагался один щенок – нам оставалось пристроить десять. Шёл лихой девяносто первый год, рушилась старая страна, непонятно что было с новой, казалось бы – до собак ли сейчас?! Но люди с какой-то весёлой отчаянностью – прорвёмся, где наша не пропадала!!! – продолжали жить, и любить, и заводить детей и собак…

Малыши росли, их территория разрослась уже на половину моей комнаты, перегороженной книжными полками. Нэри своими детьми интересовалась мало. Главное же – ей не нравилось их кормить; но она терпела. Нам приходилось помогать – щенят подкладывали ей «в две смены», а во время кормления мы сидели на огромной, сильной молодой матери верхом, вдвоём – одного человека она с лёгкостью с себя сбрасывала! – не оставляя ей таким образом другого выбора, кроме как лежать и кормить…

И вот, наконец – долгожданное (для Нэри!) освобождение! Хозяин Радомеса выбрал себе крупную девочку – первую из всех родившихся щенят, угольно-чёрную, с лоснящейся шкуркой, огромными лапами и ушами – и с ризеншнауцерской бородой! Ещё двоих, чёрно-белых, с сенбернарскими пятнами щенят он пристроил своим знакомым.

Одиннадцатого, самого славного (ох, как нелегко было с ним расставаться!..) забрали себе, в свой загородный дом под Подольском, наши дальние родственники. И по их, через пару лет, отзывам – он вырос самой умной собакой из всех, каких им доводилось видеть! Вырос – огромным, кавказские овчарки рядом с ним казались не крупнее обычных дворняг. Прославился на всю округу, задержав в доме вора. Все местные гладкошерстные и пышнохвостые красавицы, и чистых, и неведомо каких кровей, были к нему неравнодушны. Думается, у Нэри в Подольске немало внуков…

Нам оставалось найти хозяев для семерых. И оказалось, эта задача решается за один день!.. Мы привезли щенят на станцию Выхино, к электричкам. И четверых разобрали за первые два часа! За одним – вернулась семейная пара, взявшая самую маленькую чёрную девочку, от которой пришли в восторг их соседи и захотели себе такого же щенка, только – мальчика… Мальчик у нас как раз оставался один, и тоже чёрненький! Мы продавали щенят по семьдесят пять рублей (по тем временам – весьма ощутимые деньги!), одного уступили за двадцать пять…

А одну – подарили! На неё залюбовалась одна ещё не очень старая бабушка, всё её гладила… Уехала – и вернулась, вот просто сердцем прикипела к щеночку, и всё рассказывала, что живёт теперь совсем одна, дети выросли, в помощи не нуждаются – так неужели её пенсии ей на себя и собачку не хватит?! Мы проговорили много часов; я рассказывала, как кормить такую большую собаку, как с ней гулять, прививать, оберегать от болезней… Бабушка рассчитывала – и силы свои, и деньги, и всё получалось – вот только не хватало на саму покупку щенка!.. И конечно, мы отдали ей щенка так, взяв только пятьдесят копеек – «чтобы прижился!»

Оставалась ещё одна, смешная, бровастая и бородатая, длинная, с белым пузиком девочка.  Я называла её Макарониной. День был декабрьский, довольно холодный – и мы пару раз грелись в киоске «Союзпечати», молодая продавщица с удовольствием нас пускала, мы угощали её кофе и бутербродамими, она – играла с щенками, особенно с шустрой и смешной Макаронинкой. И каждый раз, когда кто-то брал у нас очередного щенка, она  выбегала к нам из киоска: «Ой, Макарошку мою не продали?!»

И наконец решилась, уверилась в том, что никому не отдаст эту щенуху, и заплатила за неё сразу, договорившись забрать её назавтра – чтобы успеть дома всё подготовить… Так мы и вернулись в тот день домой, с единственной Макарониной в коробке, чем несказанно удивили мою маму: «Как, только одна осталась???» - «Одна, да и та уже проданная!»- засмеялась моя тётя, с которой мы ездили пристраивать щенят, и потрепала за ухо Макаронину: «Эх ты, продажная ты тварь!..»

…А Нэри цвела. Радомес был с ней неотступно, готовый разорвать в клочки каждого, кто посягнёт на его подругу… Но приближалась разлука. Нам предстоял переезд в Германию. Нэри, конечно, брали с собой. В этой связи весь путь – через Россию, Белоруссию, Польшу и почти всю Германию – нам предстояло проделать на машине.

Дорогу Нэри перенесла прекрасно. Её присутствие оказало нам неоценимую услугу на Брестской границе – там, где очереди машин выстраивались не на один день, и даже за взятку проехать можно было не намного быстрее. Первый этап мы прошли  и были допущены к проверке документов. Тут бы мы и зависли, как и все, на всю ночь – если бы не Нэри. Когда к нам в машину заглянул пограничник с заманчивым предложением заплатить ещё раз и побольше, и тогда уже ехать с миром – Нэри набросилась на него так, что тот только и смог дать слабую отмашку, и мы проехали…

В дороге Нэри питалась бифштексами из ресторанов (никакого фаст-фуда!) и пила минеральную воду. Гуляла, осторожно приминая лапами траву, по необычно ровным газонам. С удовольствием бегала по более привычному придорожному редколесью.  Из приоткрытого заднего окна – уши развивались, как флаги! – обозревала летящие вдаль автобаны. Местные водители улыбались, сигналили, кричали приветствия.

В Швальбахе (юг Германии, земля Зарланд, на самой границе с Францией) Нэри стала второй достопримечательностью. Первой – был наш дом, вернее, вилла или усадьба – со старинной  кованой оградой, с гипсовыми розами и львами, огромными лужайками и цветниками, прудом, часовней и вековыми елями. Впоследствии мой отчим продаст этот дом своему бывшему партнеру по бизнесу, в качестве отступной (тот пытался втянуть его в крупномасштабную аферу с наркотиками). И новый владелец заменит изящные кованые, чёрные и золотые цветы на трёхметровый бетонный забор, вырубит ели, снесёт часовню, пруд превратит в пластиком крытый бассейн… Но пока (ещё целый год!) местные жители могли любоваться на нетронутую красоту этой старинной усадьбы – и на нашу собаку!

«Бетховен, смотрите – Бетховен!!!» Нэри действительно была похожа на знаменитого сенбернара из популярной, только что вышедшей тогда кинокомедии. Возможно, она была единственным сенбернаром во всём Зарланде – о породе «московская сторожевая», понятное дело, здесь и слыхом не слыхивали. На неё все смотрели, ей все улыбались – а она гордо и обречённо шла, не удостаивая никого взглядом своих изумительных, углами книзу, глаз.

Ей было одиноко. Собак было мало, и всё такие, на каких и смотреть не хотелось. Люди? Всё было чужое. Она жила теперь в отдельном садовом домике, стоящем на отдельном огромном участке, где было всё – лужайка, кусты, даже ельник. Она ела сухой корм и разнообразные сухожильные косточки. Укусила почтальона, раз вошедшего к нам без звонка. Вскоре у неё начались первые приступы эпилепсии.

Вечерами она приходила к нам, к накрытому для ужина столу. Тихо садилась рядом. Мы её звали. Она могла и не подойти. Но чаще всего, шевельнув хвостом, подходила, клала голову на колени, замирала под нашими ладонями, вздыхала. Или – клала голову между тарелок, на стол (по высоте приходившийся ей как раз до подбородка!) – и так сидела. И мой отчим, человек крайне щепетильный во всём, что касалось чистоты и гигиены, даже не пытался салфеткой промокнуть её слюни (это бы её оскорбило!) – и давал ей пить из своего блюдца чай с чем-нибудь вкусным…

Вскоре мы переехали в новый дом. Небольшой, но тоже с садом, где Нэри могла гулять. Кроме того, мы каждый день гуляли с ней по всему городу, и по парку, и по набережной, и по всем близлежащим горам. Нэри становилась всё более замкнутой. Людей игнорировала. Могла часами, кругами бродить по городу – кто кого вёл на поводке?.. – домой идти отказывалась, просто – садилась, и её невозможно было сдвинуть с места. Стала бросаться на маленьких собак, я еле её удерживала. Наказывать, даже просто повышать на неё голос было нельзя – у неё тут же начинался приступ эпилепсии.

Мы регулярно ходили к ветеринару, но лечение не приносило видимой пользы – приступы шли всё чаще, она в кровь разбивала губы, потом мучилась головной болью. Часто приступы шли ночами, и тогда я приводила её домой, чтобы во дворе она не билась о камни – и потом, после всего, часами отмывала ковёр. Она печально лежала рядом. Она не помнила приступов, когда они проходили. И быть может, вспоминала о Радомесе…

Дважды в год ей хотелось бежать – конечно, к нему. Но его не было, никого не было, и приходилось идти опять к ветеринару, делать уколы… Но однажды, во время очередной дальней горной прогулки, к ней подбежал он – маленький, кудрявый, уже тронутый сединой – и встав на задние лапки, прошептал ей что-то на ухо. Она замерла – и, чуть помедлив, волной отвела в сторону свой тяжелый, роскошный хвост.

Больше они не встречались. Но Нэрины глаза, пусть ненадолго, наполнились прежней жизнью. И, пробегая снова и снова по той заросшей кустами шиповника, петляющей в валунах тропинке, она на минуту останавливалась и, казалось, ждала… А потом – ширилась грудь, убыстрялся шаг. Нэри шла, не оглядываясь. И вновь только окольными путями удавалось привести её домой.

В этот год – в последний год своей жизни! – она полюбила гулять в заповеднике – Парке Волков. Путь к заповеднику был не близкий, и такая прогулка у нас занимала полдня. Но летом, в мои  каникулы, мы часто ходили туда.

Сказывалась ли древняя примесь волчьей крови? Нэри шла медленно и спокойно, упругой и плавной походкой, хвост дружелюбно приподнят, взгляд – чуть касается белых, серых, рыжих, замирающих при её появлении волков. Иногда они разговаривали – волки неожиданно высокими голосами, Нэри – низким, с волнующей хрипотцой, протяжным и грустным лаем.

Прошла новая осень, наступила зима. Мы возвращались в Россию. «Люба, что будем делать с Нэри? Твоя собака, ты и решай!» Но что тут можно было решить?? Возможности возвращаться на машине у нас на этот раз не было. Самолётом? Я узнавала. Под общим наркозом, не менее чем на шесть часов. В клетке, в не отапливаемом багажном отделении. Но это бы ладно – вон у неё какая шуба. Плохо другое: слабое сердце, долгий наркоз противопоказан. А если проснётся в клетке, в темноте, в багажном отделении самолёта?! Или на таможне, среди чужих людей?.. Пойдёт приступ за приступом, и собаку уже не спасти…

Оставить здесь? Кому?! Даже если кто-то из гуманных соображений и согласился бы взять… Она измучается и умрёт от тоски. Тогда, что же – самой, своими руками, чтобы не мучить?.. Нет!!! Так, для собственного удобства, чтобы меньше было проблем… Это было бы бесчеловечно.

Выход оставался один… Я когда-то к нему уже прибегала. И вот – теперь уже просто, без пластилина, валидола и кустов смородины – я просила какие-то самые высшие силы сделать так, чтобы всё как-то решилось, нашёлся бы выход,  чтобы – без мук для неё, чтобы – мне не пришлось её убивать!!!

Оперативность действий таинственных сил превосходит все ожидания… Прошло несколько таких же, как и всегда, дней. А потом наступил день, когда Нэри не спустилась к нетронутому завтраку и не отозвалась, когда я позвала её на прогулку. Я обыскала весь сад. Её нигде не было.

А потом я услышала её дыхание – в тёмной глубине, под огромными, опущенными до самой земли лапами ели. Нэри чуть слышно стонала. Она не хотела покидать своё убежище. Она пришла туда – умирать.

Но как, почему, отчего – ей же нет ещё и шести лет?! Нет, я не допущу этого, мы не допустим, мы всё сделаем, мы её спасём!.. Звоню нашему ветеринару – он не берёт трубку. Звоню другому, третьему… Звоню, наконец, в другой город – и врач, узнав – что, соглашается приехать. Но дорога может занять почти час!

Мы осторожно переложили Нэри на плед, перенесли вниз, домой. Она не могла пить, и только дышала. И смотрела на нас.

Приехал врач. У Нэри оказалась опухоль – возможно, такая же была тогда и у её матери… Нужна операция, и он берётся её делать… Утром – если она доживёт до утра!

Ночь. Я верю в операцию, в то, что Нэри, моя родная, сильная Нэри, которая столько всего перенесла – сможет, выдержит, будет жить!.. И в то же время я знаю, что жизни нам с ней осталось – вот, сколько поместится у меня в руках. То есть – даже не до утра… Обнимаю её, глажу, глажу. Ей сделали обезболивающее, ввели физраствор, и глюкозу, и снотворное. И теперь она тихо спит. Иногда прерывисто вздыхает во сне. И я знаю, что дыхание скоро насовсем стихнет. И глажу её, глажу, глажу… Она знает, чувствует, что я рядом с ней. Я обнимаю её, как в первый день я обнимала пушистого, толстолапого, навсегда моего щеночка. Теперь я её отпускала …

На другой день было католическое Рождество. Мы с мамой шли по городу, в шумной праздничной толпе. Утром мы привезли Нэри врачу – так и завёрнутую в наш плед. И попросили – так, в нём, и кремировать.

Он бережно перекладывает её – к себе в машину. Потом осторожно приоткрывает, отгибает уголок пледа. И отходит…

Её янтарные, трагические, углами книзу глаза были закрыты. Но мы знали – если бы она их сейчас открыла, в них была бы любовь. И они бы были – бездонно-синими…

Мы идём с мамой по городу, в праздничной шумной толпе. Мама вытирает мне слёзы, как когда-то – в пять, в семь, в одиннадцать лет… И тихо говорит:

- Она была необыкновенной собакой!.. 


Subscribe

  • Хипстеры изобрели... коммуналку!

    (в текст внесена правка досадной ошибки: не "уберменьши" а "унтерменьши" конечно. Вдвойне стыдно - я в школе немецкий учил когда-то...) Я сейчас…

  • (no subject)

    Вот только дальше мы начинаем считать и плакать. 120 тысяч это 10 тысяч в месяц, грубо (там своя специфика). Из них 3 тысячи ежемесячно изволь…

  • Почему Россия, возможно, лучшая из стран на планете. Часть 1

    Давно я не писал в ЖЖ, и, с учетом того, что до этого мои статьи носили несколько оппозиционный характер - должен сразу сделать заявление: нет, меня…

promo eugene_df june 8, 2025 14:01 94
Buy for 100 tokens
Стало уже хорошим тоном - держать первым постом небольшой дисклеймер. Поддамся пожалуй этой моде и я. Итак, добро пожаловать в мой журнал. Заранее оговорюсь. Это нифига не дневник. "Литдыбров" здесь практически не бывает. В первую очередь - это дискуссионный клуб. Основные темы - это политика…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment